Опять февралем штампуются даты,
И кровь пульсаром стучит в виски.
Плечом к плечу седые солдаты,
Встают до хруста сжав кулаки.
Вернувшись чудом с кровавой бойни,
Из той страны, коей больше нет,
С непроходящей вселенской болью
К погостам движется “контингент”.
Свинцом прессует февральское небо,
И замерзают в руках цветы.
Бойцы накроют стаканы хлебом,
Еще теснее сомкнув ряды.
А после сняв голубые береты,
Под снежно-колючей сухой крупой
Они поднимут дежурный “третий”,
Слезу скупую смахнув рукой.
Совсем непраздничные застолья
У нескончаемых февралей,
И застревает комками в горле
Минор Бернеса про «Журавлей».
И все ж февраль, пусть даже отчасти,
Кто не был “за речкой”, тому не понять,
Наверное, праздник, ведь это же счастье:
При встрече друг друга в руках “помять”!
Вот только беда, что звонки стали реже,
Что раны все чаще уносят друзей,
И за столом их все меньше и меньше,
А клин журавлиный длинней и длинней…
Свинцом прессует февральское небо,
И замерзают в руках цветы.
Бойцы накроют стаканы хлебом,
Еще теснее сомкнув ряды.
Свинцом прессует февральское небо,
И замерзают в руках цветы.
Бойцы накроют стаканы хлебом,
Еще теснее сомкнув ряды.